Монстры Universal: 9 лучших чудовищ по версии Screen Rant

Автор Screen Rant Ричард Крейг составил рейтинг классических монстров Universal, тех самых, что помогли сформировать кинематографический хоррор. Всё началось с немого «Призрака оперы» 1925 года, а дальше были чудовище Бориса Карлоффа, вампир-аристократ Белы Лугоши и несчастный оборотень Лона Чейни-младшего.

Критерии Крейг называет прямо: визуальный образ, актёрская игра, запоминающиеся сцены и влияние на жанр. Одни монстры держатся на единственном появлении, другие тянули целые франшизы. Список идёт от девятого места к первому.

9. Невесты Дракулы (The Brides of Dracula, 1931)

Три вампирши из замка графа в «Дракуле» (Dracula) Тода Браунинга — Джеральдин Дворак, Корнелия Тоу и Дороти Три. В белых платьях, с жутковатой уверенностью в движениях, они показывают вампиризм как нечто соблазнительное и хищное ещё до того, как на первый план выходит сам граф. Высоко подняться в рейтинге им не дало экранное время: Дракула прогоняет их ради Ренфилда, и в англоязычной версии они больше не появляются.

В испаноязычном «Дракуле», который снимали параллельно в тех же декорациях, невест подали откровеннее. Но и там они остались просто слугами графа.

8. Мумия (The Mummy, 1932)

В «Мумии» Карла Фройнда Карлофф играет Имхотепа — египетского жреца, воскресшего спустя тысячи лет, чтобы найти утраченную любовь Анк-эс-эн-Амон. Его пугает не насилие, а сдержанные движения и пронзительный взгляд. В следующих фильмах на смену пришёл Харис — неповоротливая мумия в бинтах, которую сыграли Том Тайлер в «Руке мумии» (The Mummy's Hand, 1940) и Лон Чейни-младший в продолжениях.

Харис закрепил архетип медленной и неостановимой мумии, но ему не хватает ума и одержимости Имхотепа. По мнению Крейга, образ слишком менялся за шесть фильмов серии и до психологической глубины Дракулы или чудовища Франкенштейна так и не дотянул.

7. Человек-амфибия (The Gill-Man, 1954)

Gill-Man из «Твари из Чёрной лагуны» (Creature from the Black Lagoon) — один из самых узнаваемых дизайнов студии: водный хищник со странно человеческим присутствием. Научная экспедиция находит его в изолированной амазонской лагуне, древнего выжившего вида. Крейг выделяет сцену, где существо плывёт под Кей Лоуренс и повторяет её движения, а она об этом не знает. Это одновременно красиво и угрожающе.

У Твари было два сиквела — «Месть Твари» (Revenge of the Creature, 1955) и «Тварь среди нас» (The Creature Walks Among Us, 1956), но главным появлением остаётся оригинал.

6. Человек-волк (The Wolf Man, 1941)

Ларри Тэлбот в исполнении Лона Чейни-младшего возвращается в Уэльс, пытается спасти девушку от волка и получает укус. Зверь оказывается оборотнем, и проклятие переходит к Ларри. Главное в персонаже — конфликт между обычным человеком и насилием, которое он не контролирует. Чейни играет так, что превращение выглядит личной катастрофой, а не удобным поводом для убийств.

Ларри Тэлбот был центральным персонажем пяти фильмов с Лоном Чейни-младшим, включая «Франкенштейн встречает Человека-волка» (Frankenstein Meets the Wolf Man, 1943). Его поиски лекарства дают франшизе эмоциональную нить, но, как отмечает Крейг, фильмы редко вырываются из круга «превращение — трагедия». Да и мифология оборотня визуально скромнее, чем у монстров выше.

5. Человек-невидимка (The Invisible Man, 1933)

В фильме Джеймса Уэйла Клод Рейнс играет Джека Гриффина — учёного, которого эксперимент с невидимостью постепенно сводит с ума. Рейнс вытягивает роль одним голосом: от сухой иронии до откровенной жестокости. Самая известная сцена — Гриффин снимает бинты с головы, а под ними пусто. Мимоходом снятый нос превращает эпизод в мрачную шутку.

Мотивация у Гриффина сложнее, чем у многих злодеев студии: он начинал как исследователь, а безнаказанность невидимки ускорила падение. Сиквелы сохранили идею ужаса без видимого тела, хотя до популярности Дракулы франшиза не дотянула.

4. Призрак (The Phantom of the Opera, 1925)

В «Призраке оперы» Лон Чейни играет Эрика — изуродованного одержимого, который обитает в Парижской опере и зациклен на певице Кристине Даэ. Главное достижение фильма — грим, который Чейни придумал сам: искажённый нос, впалые глаза и оскал делают лицо почти черепом. Сцена, где Кристина срывает маску, по словам Крейга, — один из величайших хоррор-шоков немого кино.

В 1943 году Universal выпустила цветной ремейк с Клодом Рейнсом, но эталоном остаётся Чейни. Эрик не сверхъестественное существо, и его преступления не стоит путать с романтической преданностью. Одержимость делает его страшным, а отчаянная жажда принятия — трагичным.

3. Граф Дракула (Dracula, 1931)

Бела Лугоши задал экранный образ графа на десятилетия вперёд: аристократичный костюм, тяжёлый взгляд, выверенные жесты и густой венгерский акцент. Крейг видит гениальность роли в сдержанности. Дракуле не нужно кричать или спешить, его спокойствие делает угрозу неизбежной, а встреча с жертвой превращается в поединок воль.

Персонаж легко прижился в общей вселенной студии. Джон Кэррадайн играл графа в «Доме Франкенштейна» (House of Frankenstein, 1944) и «Доме Дракулы» (House of Dracula, 1945), а Лугоши вернулся в «Эбботт и Костелло встречают Франкенштейна» (Abbott and Costello Meet Frankenstein, 1948). Но вытеснить его версию никто не смог.

2. Невеста Франкенштейна (Bride of Frankenstein, 1935)

Невеста появляется в фильме всего на несколько минут, и это не помешало ей стать иконой. Эльза Ланчестер играет её по-настоящему чуждой: скованные движения, испуганная мимика, характерное шипение. Высокая причёска с белыми прядями-молниями — один из самых узнаваемых образов в хорроре. Отказ Невесты принять чудовище придаёт финалу остроту: монстр разрушает лабораторную башню, похоже, погибая вместе с ней и Преториусом.

Первое место она упустила, по мнению Крейга, потому что её потенциал в самом фильме почти не раскрыт.

1. Чудовище Франкенштейна (Frankenstein, 1931)

Во «Франкенштейне» Джеймса Уэйла Борис Карлофф играет существо, собранное Генри Франкенштейном из мёртвых тел. Грим Джека Пирса — плоская голова, тяжёлые веки, шрамы и болты в шее — настолько повлиял на жанр, что последующие версии редко от него отходят. Но выше дизайна, считает Крейг, игра Карлоффа: медленные движения и растерянный взгляд существа, которого мир сразу боится и отвергает. Сцена с девочкой у озера показывает, как непонимание последствий превращает невинную игру в трагедию.

«Невеста Франкенштейна» углубила образ, дав монстру выразить одиночество и тягу к близости. Роль позже переходила к Лону Чейни-младшему, Гленну Стрэнджу и даже Беле Лугоши, но каноном остался Карлофф. Итоговый довод Крейга: этого монстра можно одновременно бояться, жалеть и узнавать в нём что-то человеческое.